Книга по архитектуре.Рассуждение о том, что называют хорошим вкусом в архитектуре.
Об архитектурном вкусе говорят часто: каждый считает, что обладает им, и полагает себя вправе судить о недостатках и совершенстве любого произведения. Довольный собственным ходом мыслей, всякий снисходительно позволяет другим думать так, как им угодно, пребывая в убеждении, будто о вкусах не спорят. Однако если какое-то суждение и заслуживает спора, то именно то, в котором мнения людей расходятся, — ведь не спорят лишь о том, что признано всеми.
Обычно о вкусе говорят как о некоем «не знаю чем», что нам нравится. Это представление слишком расплывчато, оно ничего не проясняет и рождается лишь из трудности объяснить причины, по которым вещь нравится или не нравится. Между тем наглядные и доказательные тому причины можно найти исключительно в принципах самого искусства.
Давая определение вкусу, можно сказать, что это способность отличать превосходное от просто хорошего.
Найдется мало людей, сколь бы неискушенными они ни были, которые не способны отличить дурное от посредственного, а посредственное — от хорошего. Однако между посредственным, хорошим и превосходным лежит множество ступеней: человек обладает большим или меньшим вкусом в зависимости от того, сколько именно ступеней он способен различить при восхождении от хорошего к превосходному.
У каждого искусства есть свои основы. Греки первыми начали развивать принципы архитектуры. Подчинить искусство строгим правилам — это великое достижение человеческого разума. Эти правила складывались веками, являясь плодом глубоких размышлений о том, что нравилось или не нравилось самым просвещенным мужам, и результатом опыта, подкрепленного постоянными исправлениями. Именно обилие общественных зданий, возводимых греками, позволило им довести свое мастерство до совершенства.
Помимо этих принципов, определивших гармонию прекрасных пропорций, существуют и другие, не менее обязательные правила, основанные на требованиях сообразности, удобства, прочности, пользы для здоровья и здравого смысла. Именно эти требования послужили фундаментом для первых законов зодчества, и без их соблюдения здание не может считаться творением хорошего вкуса. Далеко не всегда удается извлечь выгоду из всех этих преимуществ одновременно, однако необходимо знать их, чтобы использовать при любой возможности, равно как необходимо знать и противоположные им недостатки, дабы их избегать.
Природа заложила лишь семя искусств, но размышления и опыт взрастили и развили его. Самые просвещенные люди очистили природу от всего слишком дикого и грубого, чтобы сохранить в ней лишь то, что сочли пригодным для возделывания и украшения с помощью искусства.
Гений, извлекающий из лона природы нечто совершенно новое, рождается вместе с людьми, отмеченными благословением небес, и его невозможно приобрести искусственно. Однако для того, чтобы эти новшества были приняты, они должны выглядеть естественным следствием уже устоявшихся принципов — тех самых, что одобряли или отвергали образованнейшие люди наиболее просвещенных народов. В таком случае эти новшества сами приобщаются к правилам, служащим мерилом хорошего и превосходного.
В первые века человечества жилища строились лишь с одной целью — защитить людей от непогоды и хищных зверей. Но когда людей объединили законы гражданского общества, эти первобытные хижины обрели новую форму, по-прежнему основанную на насущной потребности и пользе.
Храмы богов стали делать более просторными, чтобы вмещать большие скопления людей, и искусство наделило их пропорциями, изначальными для величия божественного культа и таинств религии. По мере распространения роскоши храмы начали украшать драгоценным убранством — как ради истинного почитания божества, которому посвящали всё самое ценное, так и ради того, чтобы внушить благоговение народу, на чьи чувства столь сильно воздействуют зримые образы. Впоследствии все эти украшения перешли и во дворцы правителей, дабы придать им то же величие, какое замечали в храмах богов.
Древесные стволы, подпиравшие в первые века кровли хижин, уступили место колоннам, поддерживающим портики зданий. Искусство придало их очертаниям больше изящества, чем природа дает деревьям. К ним добавили базу, обеспечивающую лучшую устойчивость, и капитель, которая, расширяясь кверху, позволяет надежнее удерживать антаблемент. Природа и случай послужили рождению коринфской капители.
Каллимах, согласно свидетельству Витрувия, увидел на могиле юной девушки корзину с вещами, которые та любила при жизни; корзину оставили накрытой плоской черепицей. Из-под её дна пробился куст аканта: листья растения обвивали корзину по всей высоте, а стебли и побеги загибались наружу, упираясь в черепицу. Вот то семя, что породили природа и случай, а искусство и грация довели до совершенства. Соединительные балки, скреплявшие стволы деревьев сверху, дали начало антаблементам, которые искусство соразмерило с высотой колонн и обогатило декором, чьи истоки лежали в простых хижинах первобытных людей.
Во всех элементах зданий можно обнаружить один и тот же первоисточник, взятый у природы и усовершенствованный искусством. Опыт подтвердил эту признанную красоту, и просвещенные мужи последующих веков согласились с ней. Пропорции, возведенные в ранг правил, получили всеобщее одобрение, так что здание кажется превосходным, хорошим, посредственным или дурным ровно в той степени, в какой строители соблюдают их или от них отступают.
Рим перенял правила, установленные греками, однако на многие столетия они были утрачены, подобно реке, которая, оросив несколько полей, покидает их и исчезает в бездне, чтобы затем выйти на поверхность в другом краю, обогащая его и принося изобилие.
Галлы — то ли потому, что образцы хорошего вкуса греков были им неведомы, то ли из желания превзойти то, что те изобрели, — открыли собственный путь и выработали иные принципы, также почерпнутые из лона природы. Их друиды, служители религии, чьи обряды совершались в лесах, вместо стволов деревьев (служивших моделями для греков) выбрали в качестве образца их сучья, ветви и листья.
В соответствии с этим они стали возводить тонкие и высокие колонны, которые, разделяясь вверху на несколько ветвей, образовывали нервюры сводов, имитирующие древесную крону. Арки этих сводов вместо полуциркульной формы, являющейся самой совершенной фигурой, выполнялись в виде криволинейных треугольников, подражая перекрещивающимся вверху ветвям.
Вместо того чтобы следовать идее разумной прочности, галлы от нее отошли, стремясь к вещам дерзким и поразительным — словно в создании построек, которые при всей своей надежности кажутся готовыми рухнуть в любой миг, было больше заслуг, чем в возведении того, что должно стоять вечно.
Похоже, однако, что некоторые зодчие тех времен знали о пропорциях, встречающихся в древних сооружениях, или же опыт подсказал им, что одни соотношения удачнее других. Многие готические церкви — пусть и сплошь испорченные обилием скульптур, лишенных строгости и вкуса, плохо задуманных, неуместных, с нелепым выбором украшений и невиданных чудовищ, — тем не менее обладают своей особой красотой. Откуда она берется, если не из соразмерности высоты и ширины, а также соответствия всех частей единому целому?
Следует также отдать должное этим архитекторам за то, с каким усердием они возводили свои здания, строго соблюдая правила ради обеспечения их прочности; благодаря этому, вопреки кажущейся хрупкости и легкости, эти сооружения сохранились на протяжении стольких лет.
Этот готический вкус удерживался в течение нескольких столетий, но в конце концов знакомство галлов с Италией открыло им глаза. Они извлекли из руин древних сооружений те принципы архитектуры, которые некогда установили греки и римляне, а государи, поощрявшие искусства, предоставили средства для их
совершенствования.
Затем мы увидели, как это искусство возродилось: великие итальянские зодчие, опираясь на древние образцы, возвели церкви и дворцы изящной красоты, а составленные ими книги открыли публике те сокровища, что были обнаружены среди руин античности. Соседние народы переняли этот опыт: в королевских резиденциях, в общественных и частных зданиях стали применять те же самые правила. Они наглядно показывают, на что были бы способны наши архитекторы, имей они больше возможностей проявить свои таланты, и если бы заказчики построек разделяли их представления о хорошем вкусе и доверяли их мастерству.
Мода — этот тиран вкуса — воздвигает огромное препятствие на пути к совершенству искусств. Ее неизменно сопровождает безрассудная тяга к новизне, которая поначалу очаровывает; затем за ней слепо следует толпа, и в итоге все народы оказываются в той или иной степени ей подвластны. Истинные же принципы остаются скрытыми и сохраняются лишь у немногих. Развращающее влияние моды порой столь велико, что наверху помещают то, что по законам логики должно находиться
внизу. Причудливость и нелепость выдаются за гениальность, словно рождение уродца может служить признаком плодовитости природы.
Кажется, будто в разные времена мода находила удовольствие в том, чтобы подвергать пытке каждую часть
здания. Она часто пыталась разрушить основы архитектуры, благородную простоту которой необходимо оберегать превыше всего. Скульптурный декор, который следует использовать с умом и умеренностью, порой расточался в таком избытке и с такими непомерными выступами, что превращался в главную часть сооружения, тогда как ему надлежит быть лишь дополнением. Мы не без удивления наблюдали, как на протяжении одного и того же столетия эти украшения менялись столь стремительно, что их вскоре становилось не узнать.
В пору зарождения новой архитектуры во
Франции изящный декор, заимствованный из античности, сменился тяжеловесными украшениями: пышными
гирляндами, массивными плодами, картушами непомерной величины и грубо исполненными фигурами, которые часто отделялись от плафонов и, казалось, были готовы упасть на головы прохожим.
На смену прежним формам пришли иные орнаменты, образующие запутанные, хаотичные и монотонные растительные завитки, лишенные строгого отбора и того покоя, который столь необходим в архитектуре. Затем их место занял другой декор, чье единственное достоинство заключается, по правде говоря, в тонкости исполнения; однако он сух и никак не связан с остальным убранством. Подобные узоры могут быть уместны в небольших покоях, но теперь их размещают повсюду — карандаш рисовальщика набрасывает их походя. В какой бы дом мы ни вошли, везде встречаем одно и то же.
Эти орнаменты проделали путь от внутреннего убранства домов и резного декора из дерева, где столь тонкая работа еще допустима, до наружных фасадов и каменных построек, требующих более пластичной, сочной и строго монументальной отделки. Мода увлекла общество так далеко, что, судя по быстроте ее перемен, можно предположить: эти веяния просуществуют недолго.
Мода до неузнаваемости изменила очертания всех элементов зданий, применив в них беспорядочное смешение кривых и прямых линий без какого-либо различия мест, где их стоило бы употребить к месту. При этом создатели забывают, что разные линии в архитектуре — это то же самое, что музыкальные тона, которые на разных струнах выражают радость и скорбь, любовь и ненависть, грацию и ужас. Поразительно, но в оформлении мавзолеев и церквей стали использовать формы и контуры, подходящие исключительно для театров и бальных зал. Этот хаос проистекает из незнания природы различных линий, из невнимания к тому, какое впечатление они производят на человеческий глаз, и из ложного применения правил, бесконечно далеких от совершенства и истинного вкуса.
Нас могут спросить: как же применять главные принципы архитектуры к различным элементам, из которых состоит жилой дом? Мы ответим, что каждая отдельная деталь, соотносясь с целым, должна обладать строго определенной пропорцией и формой, отвечающей ее назначению. Среди множества способов выполнить одну и ту же задачу всегда найдется несколько решений, которые окажутся удачнее остальных. Их необходимо искать; и именно вкус, неотделимый от здравого смысла, удобства и верных пропорций, требуемых для пользы этого элемента, делает его уместным и совершенным.
Чтобы сохранить ясность прекрасных пропорций, иногда приходится отступать от общих правил: закон, подходящий для одного места, далеко не всегда применим в другом. Высота здания и расстояние, с которого на него будут смотреть, порой требуют намеренно увеличить или уменьшить размеры деталей, опираясь на законы оптики, — лишь тогда все части сооружения предстанут перед взором в своей истинной гармонии.
Принципы архитектуры распространяются не только на внешнее и внутреннее убранство соборов и дворцов; хороший вкус во многом зависит также от расположения, ориентации и внутренней планировки городского особняка или загородного дома.
Что касается расположения, то необходимо внимательно оценивать естественный склон рельефа, на котором возводится постройка, дабы своевременно отводить от нее воду, способную вызвать сырость. Следует бережно относиться к открывающемуся виду на сельскую местность — будь она оставлена в своей первозданной природной простоте или преображена рукой земледельца. Нужно умело использовать привлекательность реки, протекающей среди лугов и приносящей дому бесчисленные удобства, величие раскинувшегося леса, пользу источника чистой и здоровой воды. Словом, необходимо извлекать как можно больше выгоды из всех преимуществ, которые природа способна предложить для полезного устройства и услады дома, а также для украшения его садов.
Ориентация по сторонам света заслуживает не меньшего внимания: благодаря ей жилье в любое время года будет оставаться здоровым, радостным, теплым, умеренным или прохладным. Каждая часть дома должна быть обращена к той стороне неба, которая наилучшим образом отвечает ее назначению.
Планировка определяет общие размеры дома: они должны быть соразмерны числу людей, которые станут посещать его или в нем поселятся. Величину дворов и покоев следует подчинять их назначению, а расположение всех частей должно иметь удобное сообщение с жилой зоной, связывая отдельные элементы в единое, гармоничное целое.
Целью этого раздела архитектуры является личное удобство хозяина дома. Жизнь в нем не может быть комфортной, если всё окружающее пространство не устроено с должным вниманием к его повседневным нуждам, обслуживание которых должно происходить с абсолютной легкостью. Зодчему надлежит принимать во внимание достоинство владельца, его должности, профессию и светский уклад его века. Покои должны украшаться и обставляться строго в соответствии с их назначением, соблюдая соразмерный переход от комнат, занимаемых слугами, к личным покоям хозяина.
Совершенству дома во многом способствует широта ума и верность суждений самого хозяина, который его заказывает. Именно он, если можно так выразиться, задает тон архитектору, обязанному составить план согласно достоинству и положению владельца. Хозяин распределяет назначение всех частей дома исходя из собственных потребностей, он же определяет пропорции и связи, объединяющие весь ансамбль воедино.
Но если хозяин мыслит мелко и ограниченно, он непременно потребует, чтобы дом строился исключительно по его собственному незрелому разумению; в результате такое жилище окажется перегружено безделушками и побрякушками. Если же хозяин обладает характером скромным и возвышенным, его дом станет отличаться скорее элегантностью пропорций, нежели избытком украшений и роскошью материалов. Наконец, если хозяин наделен неровным и причудливым нравом, его дом будет состоять из нелепых несообразностей и лишенных согласия частей. Таким образом, по тому, как устроен, украшен и обставлен дом, можно безошибочно судить о характере самого владельца, который возвел его для себя.
Архитектор, разумеется, вкладывает в проект собственное мастерство, и, если он мудр, он способен исправить неудачные идеи заказчика. Однако для этого зодчий должен обладать достаточным жизненным опытом, чтобы досконально знать, как живут благородные люди его века во всевозможных сословиях, — именно это ему необходимо тщательно изучать.
Превосходное для одного далеко не всегда окажется хорошим для другого. Дворец принца не должен походить на дом частного лица, а жилище скромного обывателя — на резиденцию вельможи, облеченного высокой властью. Излишний пафос в частной архитектуре не менее опасен, чем полная безвкусица. Высшее совершенство вкуса заключается в строгом соблюдении уместности и удобства.
То, что принято у одного народа, не всегда подходит другому: у каждого из них существует собственное представление о красоте. В жарких странах требования к ней иные, нежели на севере. Во всех краях мира признается господствующий обычай, который разрешает эти вопросы. Однако, поскольку везде есть люди более просвещенные, чем остальные, окончательный выбор зависит от их эстетического чутья. Их вкус опирается на устоявшиеся правила, выведенные из того, что нравилось или отвергалось на протяжении веков, и на пропорции, принятые наиболее цивилизованными и образованными народами, которые ближе всего подошли к идеалу.
Но почему, спросят нас, следует неизменно придерживаться правил, изложенных в трудах греков и римлян, а не принципов, воплощенных в постройках других народов? Разве не все они обусловлены местными обычаями, климатическими различиями, насущными потребностями и накопленным опытом? Отвечая на это возражение, можно утверждать, что Греция и Рим обладали такими возможностями для развития и совершенствования искусств, каких не было у других народов и какие для большинства из них оставались практически недостижимыми.
Что касается архитектуры, то ни у одного народа не было возведено столь много великих зданий, как в Греции и в Римской империи. Государи и те, кто стоял во главе республик, проявляли особую заботу о том, чтобы устраивать для народа зрелища. Религиозные церемонии проводились с необычайной пышностью; подданных привлекали великолепные игры и телесные упражнения. Театры, амфитеатры, цирки, наумахии, общественные бани, портики, где собирались философы, базилики, храмы и триумфальные арки — все эти величественные сооружения, способные вместить огромное стечение народа и поражающие воображение даже в своих руинах, давали зодчим тех времен великие и частые возможности проявлять свои таланты. Они позволяли им изо дня в день развивать и совершенствовать свое искусство, утверждая его принципы. Эти правила становились тем более незыблемыми, что крепли среди свободного народа, привыкшего лицезреть великолепные и прекрасные здания и не способного терпеть посредственность. Иначе дело обстояло у других народов, где подобные игры, состязания и зрелища не были в обычае, а искусство архитектуры служило лишь для строительства частных жилищ и удовлетворения исключительно насущных жизненных потребностей.
Скульптура в Греции также была доведена до высочайшей степени совершенства. Чтобы убедиться в этом, достаточно бросить взор на статую Гладиатора и на некоторые другие прекрасные изваяния античности: они с исключительным изяществом передают характер различных божеств и самые яркие, живые деяния людей. Именно щедрыми денежными вознаграждениями и высокими почестями государи и республики чествовали знаменитых мастеров, а частые зрелища давали ваятелям богатейший материал для совершенствования своего искусства.
Это совершенство рождается из безупречного подражания прекрасной природе. Чтобы достичь его, скульпторы, разумеется, были вынуждены брать натурщиком человека превосходного сложения в той самой позе, которую желали запечатлеть. Но каков этот натурщик, если он происходит из низкого сословия? Часто он лишен душевного порыва и движения, он не чувствует и малой доли той страсти, которую мастер стремится изобразить, — в результате мрамор, высеченный по образцу такого человека, кажется безжизненным.
Какая бездна лежит между безвольной моделью для статуи Гладиатора и настоящим бойцом, который на арене отдает все силы ради того, чтобы сохранить жизнь и одолеть соперника! Каков натиск его атаки! Сама его душа отражается на лице, а из глаз сыплются искры. Какая ловкость, какая бдительность нужны ему, чтобы парировать удары врага! С какой стремительностью он подставляет щит в самый нужный миг! Любое движение его сердца мгновенно отзывается во всем теле. Какое напряжение в его нервах, какое волнение в мышцах! У скульптора есть лишь одно неуловимое мгновение, чтобы передать все эти столь разные движения: он улавливает самое выразительное из них и переносит его в мрамор, возвращая камню жизнь.
Несмотря на то, что до наших дней дошло лишь малое число античных произведений живописи, сохранившихся во всей своей полноте, следует полагать, что и это искусство пользовалось теми же преимуществами. Скульпторы и художники нашего времени редко имеют возможность черпать вдохновение в самом лоне Природы. Искуснейшие из них восполняют этот недостаток напряжением живого и точного воображения, а также бережным изучением прекрасной натуры, пусть даже лишенным прежней страсти. Они достигают совершенства, однако мы без труда замечаем, что прекрасные античные статуи, как и некоторые творения современности, — это истинные дети Природы, тогда как работы, скопированные с чужих образцов, лишены той же жизненной силы и красоты.
Прочие искусства и науки достигли в Греции столь же высокого совершенства. Именно она послужила первоисточником правил, которые утвердились с тех пор и дошли до нас, став мерилом хорошего вкуса.
Великие темы и великие творения любого рода возвышают человеческий разум. Частые возможности, открывавшиеся мастерам в Греции и Италии, опыт, постоянно выверяемый по тому, что нравилось или не нравилось людям с наиболее тонким пониманием, умение черпать красоту в недрах Природы, развивать ее, возделывать и взращивать усердным трудом — всё это привело архитектуру к абсолютному совершенству. Из этого следует, что рожденные тогда принципы, которые, вопреки многовековому варварству и невежеству, дошли до новейших времен, должны обладать куда большим авторитетом, нежели строительные традиции других народов, где подобные великие примеры не были столь частыми. От этих правил невозможно отступить, не впадая в опасные заблуждения, одинаково пагубные как для самих архитекторов, так и для тех, кто судит об их произведениях.
Именно поэтому Академия архитектуры, будучи верной хранительницей этих законов, на которых стоит чистота и благородная простота зодчества, обязана бдительно оберегать их. Ей надлежит решительно противостоять проникающим в жизнь безумным новинкам, дабы мы могли, насколько это возможно, восходить от просто хорошего к превосходному, — ведь именно в этом и заключается истинный вкус.
