Письмо от господина де В. к господину де К.

Милостивый государь,
вы видели и можете засвидетельствовать, как эта безделица была замыслена и исполнена. Светская шутка. Вы принимали в ней участие, как и все прочие; всякий высказывал свои мысли; я же не имел почти никакой иной роли, кроме как положить их на бумагу.
Господин де... сожалел, что Бейль загромоздил свой Словарь более чем двумя десятками статей о Министрах и Профессорах лютеранских либо кальвинистских; отыскивая статью о Цезаре, он наткнулся лишь на Жана Цезария – профессора в Кёльне; а вместо Сципиона нашёл в словаре шесть полных страниц о Герарде Скоппиусе. Почему и заключили, большинством голосов, что Бейля надобно сократить до одного тома в библиотеке Храма Вкуса.
Вы все уверяли меня, что вам было довольно скучно читать историю Французской Академии; что вас мало занимают подробности трудов Баллесдена, Поршера, Бадена, Бодуина, Фара, Колле, Котена и прочих знаменитых особ; и я верю вам на слово. И добавляли, что сегодня едва ли найдётся разумная Женщина, которая не писала бы писем во вкусе Вуатюра. Говорили, что Сент-Эвремон никогда не должен был сочинять стихов и что мы не должны печатать целиком его прозу. Таково мнение просвещённой публики; и я, который всегда находил все книги чересчур длинными, особенно же мои собственные, тотчас сократил все тома до весьма малого числа страниц.
Здесь я был лишь секретарём публики: если те, кто проигрывает свою тяжбу, ропщут, им не пристало сетовать на того, кто записал приговор.
Я знаю, что Политики восприняли эту невинную шутку из Храма Вкуса как посягательство нешуточное. Они полагают, будто лишь злоумышленник может счесть, что у Версальского дворца всего семь оконных проёмов против Двора; и утверждать, что Ле Брён, бывший первым художником короля, не довольно искусен в колорите.
Ригористы говорят, что кощунственно селить вместе в Храме Вкуса девиц из оперы «Лукреция» и профессоров Сорбонны.
Авторы, о существовании которых никто и не подозревал, вопят о Сатире и жалуются, что выставили напоказ их недостатки, а о великих красотах умолчали; преступление непростительное, которого они не забудут во всю свою жизнь: и называют Храм Вкуса лживым Пасквилем.
К этому прибавляют, будто есть в нас тёмное пристрастие – никого не хвалить без малого словечка порицания; и будто на этом опасном поприще сочинительства мы никогда не упускали случая оцарапать тех, кого ласкаем.
Я в двух словах отвечу на этот упрёк. Кто хвалит всё подряд, тот лишь льстец: истинно хвалит тот, кто хвалит с оговоркой.
Затем, чтобы навести порядок в наших понятиях, как то приличествует нашему просвещённому веку, я замечу, что надобно проводить тонкое различие между критикой, сатирой и пасквилем.
Говорят, что «Трактат об исследованиях» есть книга, которая навсегда останется полезной, и что по этой самой причине из неё надобно исключить всякие шутки и все фамильярности, непригодные для труда столь серьёзного; говорят, что «Мир» есть книга прелестная и особенная, и что досадно находить в ней, будто день – прелестная блондинка, а ночь – красавица брюнетка, и прочие мелкие сладости; вот это, я полагаю, и есть критика.

Что написал Депрео
В поисках автора без изъянов.
Разум говорит: Вергилий; а рифма говорит: Кино.

Это сатира, и даже довольно несправедливая во всех смыслах сатира (при всём моём уважении к ней), потому что дурная рифма не может быть настолько хороша, чтобы судить рифмы Кино; и столь же ложно утверждать, будто Вергилий безупречен, сколь ложно говорить, будто Кино начисто лишён естественности и изящества.

Стихи Руссо, Маска Лаверн и прочие ужасы; некоторые сочинения Гакона — вот что поистине зовётся пасквилем, клеветой.

Все Люди чести, которые мыслят, — Критики; Насмешники — Сатирики; Злословы — Клеветники; те же, кто создал со мной Храм Вкуса, бесспорно, не принадлежат ни к насмешникам, ни к злословам.

В конце концов, всё это лишь занимало нас около пятнадцати дней. Идеи сменяли одна другую; всякий вечер мы что-то переменяли; и в итоге получилось семь или восемь Храмов Вкуса, совершенно различных.

В один день мы поселили в нём иностранцев; на другой — оставили исключительно французов. Такие особы, как Маффеи, Поуп, Бонончини, потеряли всё, при обилии неоспоримых достоинств, о чём жалеть не стоит. Как бы то ни было, эта шутка вовсе не предназначалась для огласки.

Одна из самых скверных и самых неверных копий одного из самых небрежных набросков этого пустяка, разошедшаяся по свету, была напечатана без моего согласия; и тот, кто её вывел в свет, кем бы он ни был, совершил большую ошибку.

Ещё большее зло, быть может, — придавать огласке это новое издание: никогда не следует доверять публике свои забавы. Но шутка уже началась, и здесь-то как раз и нет верного ответа.

Итак, перед нами новая нелепость; и публика увидит этот лёгкий набросок (ежели он вообще заслуживает сего названия) таким, каким он был сделан в обществе, где умели развлекаться без карт, где возделывали словесность без духа спора, где Искусство сводилось к игре. Мы любили истину больше, чем сатиру, и умели хвалить без лести.

Если бы надлежало составить Трактат о вкусе, мы попросили бы де Котов и Боффранов говорить об Архитектуре, Куапелей — определить своё Искусство началами разума, Детушей — объяснить, в чём заключена прелесть Музыки, Кребийонов — изобразить тот Ужас, который должен оживлять Театр: одного их желания поведать то, что ведомо им самим, уже хватило бы на громадные тома. Но мы ограничились тем, что набросали в общих чертах одни лишь чувства Публики в безделице вроде Письма; я же отвечал единственно за то, чтобы водить пером.

Мне остаётся прибавить слово о нашей юной Знати, которая счастливое время Мира употребляет на развитие Письма и Искусств; этим она выгодно отличается от августейших Вестготов, своих предков, не умевших подписать собственного имени. И если в столь благовоспитанной нации, как наша, ещё сыщутся Варвары и Негодяи, которые дерзают не одобрять столь достойные занятия, можно не сомневаться: дай им волю, они повели бы себя не иначе. Я глубоко убеждён, что тот, кто не развивает в себе талант, попросту его лишён; что нет никого, кто не слагал бы стихов, родись он поэтом, и музыки — родись он музыкантом.

Надобно лишь, чтобы строгие Критики, на чей взгляд в мире нет иной забавы, кроме Ландскнехта и Бириби, знали: придворные Людовика XIV, возвратясь из покорения Голландии в 1672 году, танцевали в Париже в Театре Люлли в Жё-де-пом (Jeu de paume de la Billaire) вместе с Танцовщицами Оперы, — и чтобы никто не смел на это роптать. Более того, я полагаю, молодости должно простить то, на что у неё достало ума в возрасте, когда мы знали один лишь разврат.

Omne tulit punctum, qui miscuit utile dulci.

Book design is the art of incorporating the content, style, format, design, and sequence of the various components of a book into a coherent whole. In the words of Jan Tschichold, "methods and rules upon which it is impossible to improve, have been developed over centuries."

Book design is the art of incorporating the content, style, format, design, and sequence of the various components of a book into a coherent whole. In the words of Jan Tschichold, "methods and rules upon which it is impossible to improve, have been developed over centuries. To produce perfect books, these rules have to be brought back to life and applied."

Book design is the art of incorporating the content, style, format, design, and sequence of the various components of a book into a coherent whole. In the words of Jan Tschichold, "methods and rules upon which it is impossible to improve, have been developed over centuries. To produce perfect books, these rules have to be brought back to life and applied."